Неточные совпадения
Золотое сияние
на красном фоне иконостаса, и золоченая резьба икон, и серебро паникадил и подсвечников, и плиты
пола, и коврики, и хоругви вверху у клиросов, и ступеньки амвона, и старые почерневшие книги, и подрясники, и стихари — всё было залито светом.
Он начал с большим вниманием глядеть
на нее в церкви, старался заговаривать с нею. Сначала она его дичилась и однажды, перед вечером, встретив его
на узкой тропинке, проложенной пешеходами через ржаное
поле, зашла в высокую, густую рожь, поросшую полынью и васильками, чтобы только не попасться ему
на глаза. Он увидал ее головку сквозь
золотую сетку колосьев, откуда она высматривала, как зверок, и ласково крикнул ей...
За магазином, в небольшой комнатке горели две лампы, наполняя ее розоватым сумраком; толстый ковер лежал
на полу, стены тоже были завешаны коврами, высоко
на стене — портрет в черной раме, украшенный серебряными листьями; в углу помещался широкий, изогнутый полукругом диван, пред ним
на столе кипел самовар красной меди, мягко блестело стекло, фарфор. Казалось, что магазин, грубо сверкающий серебром и
золотом, — далеко отсюда.
— Я знаю их, — угрожающе заявил рыженький подпоручик Алябьев, постукивая палкой в
пол, беленький крестик блестел
на его рубахе защитного цвета, блестели новенькие погоны,
золотые зубы, пряжка ремня, он весь был как бы пронизан блеском разных металлов, и даже голос его звучал металлически. Он встал, тяжело опираясь
на палку, и, приведя в порядок медные, длинные усы, продолжал обвинительно: — Это — рабочие с Выборгской стороны, там все большевики, будь они прокляты!
Блестела
золотая парча, как ржаное
поле в июльский вечер
на закате солнца; полосы глазета напоминали о голубоватом снеге лунных ночей зимы, разноцветные материи — осеннюю расцветку лесов; поэтические сравнения эти явились у Клима после того, как он побывал в отделе живописи, где «объясняющий господин», лобастый, длинноволосый и тощий, с развинченным телом, восторженно рассказывая публике о пейзаже Нестерова, Левитана, назвал Русь парчовой, ситцевой и наконец — «чудесно вышитой по бархату земному шелками разноцветными рукою величайшего из художников — божьей рукой».
На рассвете, в пятницу, в туманах,
Стрелами по
полю полетев,
Смяло войско половцев поганых
И умчало половецких дев.
Захватили
золота без счета,
Груду аксамитов и шелков,
Вымостили топкие болота
Епанчами красными врагов.
А червленый стяг с хоругвью белой,
Чёлку и копье из серебра
Взял в награду Святославич смелый,
Не желая прочего добра.
Несмотря
на длинные платья, в которые закутаны китаянки от горла до
полу, я случайно, при дуновении ветра, вдруг увидел хитрость. Женщины, с оливковым цветом лица и с черными, немного узкими глазами, одеваются больше в темные цвета. С прической а la chinoise и роскошной кучей черных волос, прикрепленной
на затылке большой
золотой или серебряной булавкой, они не неприятны
на вид.
На арене ничего еще не было. Там ходил какой-то распорядитель из тагалов, в розовой кисейной рубашке, и собирал деньги
на ставку и за пари. Я удивился, с какой небрежностью индийцы бросали пригоршни долларов, между которыми были и
золотые дублоны. Распорядитель раскладывал деньги по кучкам
на полу,
на песке арены.
На ней, в одном углу,
на корточках сидели тагалы с петухами, которым предстояло драться.
На этом пламенно-золотом, необозримом
поле лежат целые миры волшебных городов, зданий, башен, чудовищ, зверей — все из облаков.
Прыщ смотрел
на это благополучие и радовался. Да и нельзя было не радоваться ему, потому что всеобщее изобилие отразилось и
на нем. Амбары его ломились от приношений, делаемых в натуре; сундуки не вмещали серебра и
золота, а ассигнации просто валялись по
полу.
— Вишь, чертова баба! — сказал дед, утирая голову
полою, — как опарила! как будто свинью перед Рождеством! Ну, хлопцы, будет вам теперь
на бублики! Будете, собачьи дети, ходить в
золотых жупанах! Посмотрите-ка, посмотрите сюда, что я вам принес! — сказал дед и открыл котел.
На половине перегона лес кончился, и с боков открылись елани (
поля), показались
золотые кресты и куполы монастыря.
— Тогда был у меня
на дворце герб, в
золотом поле голубой щит…
Золотистым отливом сияет нива; покрыто цветами
поле, развертываются сотни, тысячи цветов
на кустарнике, опоясывающем
поле, зеленеет и шепчет подымающийся за кустарником лес, и он весь пестреет цветами; аромат несется с нивы, с луга, из кустарника, от наполняющих лес цветов; порхают по веткам птицы, и тысячи голосов несутся от ветвей вместе с ароматом; и за нивою, за лугом, за кустарником, лесом опять виднеются такие же сияющие
золотом нивы, покрытые цветами луга, покрытые цветами кустарники до дальних гор, покрытых лесом, озаренным солнцем, и над их вершинами там и здесь, там и здесь, светлые, серебристые, золотистые, пурпуровые, прозрачные облака своими переливами слегка оттеняют по горизонту яркую лазурь; взошло солнце, радуется и радует природа, льет свет и теплоту, аромат и песню, любовь и негу в грудь, льется песня радости и неги, любви и добра из груди — «о земля! о нега! о любовь! о любовь,
золотая, прекрасная, как утренние облака над вершинами тех гор»
Да, так свежее и чище, перестали возиться темные, грязные тени,
на пол легли светло-голубые пятна,
золотые искры загорелись
на стеклах окна.
Бешено звенела гитара, дробно стучали каблуки,
на столе и в шкапу дребезжала посуда, а среди кухни огнем пылал Цыганок, реял коршуном, размахнув руки, точно крылья, незаметно передвигая ноги; гикнув, приседал
на пол и метался
золотым стрижом, освещая всё вокруг блеском шелка, а шелк, содрогаясь и струясь, словно горел и плавился.
Я выбежал в кухню; окно
на двор сверкало, точно
золотое; по
полу текли-скользили желтые пятна; босой дядя Яков, обувая сапоги, прыгал
на них, точно ему жгло подошвы, и кричал...
Сборная мебель, полинявшие драпировки, слишком старые ковры
на полу — все говорило о том, что он владел
золотой способностью создавать из ничего.
— Знаю, что острижете, — грубо проговорил Лепешкин, вынимая толстый бумажник. — Ведь у тебя голова-то, Иван Яковлич,
золотая, прямо сказать, кабы не дыра в ней… Не стоял бы ты
на коленях перед мужиком, ежели бы этих своих глупостев с женским
полом не выкидывал. Да… Вот тебе деньги, и чтобы завтра они у меня
на столе лежали. Вот тебе мой сказ, а векселей твоих даром не надо, — все равно
на подтопку уйдут.
Золотые монеты стукали меня по голове, и мне весело было слушать их звон, когда они падали
на пол.
Смирились, а все-таки не могли забыть, что их деды и прадеды Орехово
поле пахали, Рязановы пожни косили, в Тимохином бору дрова и лес рубили. Давно подобрались старики, что жили под монастырскими властями, их сыновья и внуки тоже один за другим ушли
на ниву Божию, а Орехово
поле, Рязановы пожни и Тимохин бор в Миршени по-прежнему и старому, и малому глаза мозолили. Как ни взглянут
на них, так и вспомнят
золотое житье дедов и прадедов и зачнут роптать
на свою жизнь горе-горькую.
Пассажирский поезд весело бежал с юга
на север, пересекая
золотые хлебные
поля и прекрасные дубовые рощи, с грохотом проносясь по железным мостам над светлыми речками, оставляя после себя крутящиеся клубы дыма.
Вид был точно чудесный. Рейн лежал перед нами весь серебряный, между зелеными берегами; в одном месте он горел багряным
золотом заката. Приютившийся к берегу городок показывал все свои дома и улицы; широко разбегались холмы и
поля. Внизу было хорошо, но наверху еще лучше: меня особенно поразила чистота и глубина неба, сияющая прозрачность воздуха. Свежий и легкий, он тихо колыхался и перекатывался волнами, словно и ему было раздольнее
на высоте.
Потом стали толковать о каких-то «
золотых грамотах», которые появлялись нивесть откуда
на дорогах, в
полях,
на заборах, будто «от самого царя», и которым верили мужики, а паны не верили, мужики осмеливались, а паны боялись… Затем грянула поразительная история о «рогатом попе»…
Злосчастные фараоны с завистью и с нетерпением следили за тем, как тщательно обряжались обер-офицеры перед выходом из стен училища в город; как заботливо стягивали они в талию новые прекрасные мундиры с
золотыми галунами, с красным вензелем
на белом
поле.
Его ливрея до
полу и пышная пелерина — обе из пламенно-алого тяжелого сукна — были обшиты по бортам
золотыми галунами, застегнуты
на золотые пуговицы и затканы рядами черных двуглавых орлов.
Лодка выехала в тихую, тайную водяную прогалинку. Кругом тесно обступил ее круглой зеленой стеной высокий и неподвижный камыш. Лодка была точно отрезана, укрыта от всего мира. Над ней с криком носились чайки, иногда так близко, почти касаясь крыльями Ромашова, что он чувствовал дуновение от их сильного
полета. Должно быть, здесь, где-нибудь в чаще тростника, у них были гнезда. Назанский лег
на корму навзничь и долго глядел вверх
на небо, где
золотые неподвижные облака уже окрашивались в розовый цвет.
Пол спальни был покрыт черным ковром с нашитыми
на нем
золотыми как бы каплями или слезами.
Однажды осенью, когда жнива были уже закончены и над
полями, сверкая
золотыми нитками
на солнце, лениво и томно носилось «бабье лето», Попельские всей семьей отправились к Ставрученкам.
У одного в гербе была изображена, в червленом 10
поле, рука, держащая серебряную урну с надписью: не пролей!у другого —
на серебряном
поле — рука, держащая
золотую урну с надписью: содержи в опрятности!Из чего дозволялось заключать, что оба происходят не от Рюрика.
Танцевали. После ужина фурор произвела русская, которую проплясали А. И. Иванчин-Писарев и С. Н. Южаков. Красавец Иванчин, в
золотых очках, с скрещенными
на груди руками, надвигался
на свою даму, молодецки поводя плечами. Даму изображал Южаков — огромный, грузный, красноносый; он стыдливо уплывал от своего кавалера, кокетливо придерживая пальцами, как фартук,
полы длинного сюртука.
Балдахин стоял
на десяти древках, обтянутых розовым бархатом и перевитых серебряными позументами и укреплен к
полу восьмью
золотыми шнурками,
на которых висели большие
золотые кисти. Верх балдахина украшался черными и белыми страусовыми перьями, а внутренность была обложена белым атласом.
В комнате этой, обитой серым ситцем,
на огромной софе лежит неподвижно этот «баловень счастья» и смотрит в одну точку. Одет он в атласный фиолетового цвета халат, с расстегнутым
на груди воротом рубашки.
Золотой крестик с двумя образками и ладанкой
на шелковом шнурке выбился наружу и лежит поверх халата. Одна шитая
золотом туфля лежит у босых ног
на софе, а другая валяется
на полу.
Кругом шли турецкие диваны, обтянутые трипом; в углах стояли камины;
на стенах, оклеенных под рытый бархат сбоями, висели в
золотых рамах масляные и не совсем скромного содержания картины;
пол был обтянут толстым зеленым сукном.
Лучи закатывавшегося солнца лениво бродили по паркетному
полу рассеянной
золотой пылью, которая ярко вспыхивала
на бронзовых бра,
на ручках дверей и тонких
золотых багетах.
Мне нравилось бывать в церквах; стоя где-нибудь в углу, где просторнее и темней, я любил смотреть издали
на иконостас — он точно плавится в огнях свеч, стекая густо-золотыми ручьями
на серый каменный
пол амвона; тихонько шевелятся темные фигуры икон; весело трепещет
золотое кружево царских врат, огни свеч повисли в синеватом воздухе, точно
золотые пчелы, а головы женщин и девушек похожи
на цветы.
Вот и мы трое идем
на рассвете по зелено-серебряному росному
полю; слева от нас, за Окою, над рыжими боками Дятловых гор, над белым Нижним Новгородом, в холмах зеленых садов, в
золотых главах церквей, встает не торопясь русское ленивенькое солнце. Тихий ветер сонно веет с тихой, мутной Оки, качаются
золотые лютики, отягченные росою, лиловые колокольчики немотно опустились к земле, разноцветные бессмертники сухо торчат
на малоплодном дерне, раскрывает алые звезды «ночная красавица» — гвоздика…
Санин зашел в нее, чтобы выпить стакан лимонаду; но в первой комнате, где, за скромным прилавком,
на полках крашеного шкафа, напоминая аптеку, стояло несколько бутылок с
золотыми ярлыками и столько же стеклянных банок с сухарями, шоколадными лепешками и леденцами, — в этой комнате не было ни души; только серый кот жмурился и мурлыкал, перебирая лапками
на высоком плетеном стуле возле окна, и, ярко рдея в косом луче вечернего солнца, большой клубок красной шерсти лежал
на полу рядом с опрокинутой корзинкой из резного дерева.
Царь Берендей сидит
на золотом стуле, расписывает красками один из столбов, у ног царя сидят
на полу два скомороха; несколько поодаль — слепые гусляры с гуслями,
на переходах и у дверей стоят царские отроки.
Порой ручей, порой овраг,
А там
поля, кругом
поля,
И в
золотых опять волнах
С холма
на холм взлетаю я…
На белой коже женщины вспыхнули
золотые пятна солнца, она испуганно соскочила
на пол.
Вместо мертвой девушки, вместо призрака горийской красавицы я увидела трех сидевших
на полу горцев, которые при свете ручного фонаря рассматривали куски каких-то тканей. Они говорили тихим шепотом. Двоих из них я разглядела. У них были бородатые лица и рваные осетинские одежды. Третий сидел ко мне спиной и перебирал в руках крупные зерна великолепного жемчужного ожерелья. Тут же рядом лежали богатые,
золотом расшитые седла, драгоценные уздечки и нарядные, камнями осыпанные дагестанские кинжалы.
— Балчуговские сами по себе: ведь у них площадь в пятьдесят квадратных верст.
На сто лет хватит… Жирно будет, ежели бы им еще и Кедровскую дачу захватить: там четыреста тысяч десятин… А какие места: по Суходойке-реке, по Ипатихе, по Малиновке — везде
золото. Все россыпи от Каленой горы пошли, значит, в ней жилы объявляются… Там еще казенные разведки были под Маяковой сланью,
на Филькиной гари,
на Колпаковом
поле, у Кедрового ключика. Одним словом, Палестина необъятная…
…День. Приемная короля. Людовик, в темном кафтане с
золотом, — у стола. Перед ним — темный и измученный Шаррон.
На полу сидит Справедливый сапожник — чинит башмак.
В сущности, бабы были правы, потому что у Прокопия с Яшей действительно велись любовные тайные переговоры о вольном
золоте. У безответного зыковского зятя все сильнее въедалась в голову мысль о том, как бы уйти с фабрики
на вольную работу. Он вынашивал свою мечту с упорством всех мягких натур и затаился даже от жены. Вся сцена закончилась тем, что мужики бежали с
поля битвы самым постыдным образом и как-то сами собой очутились в кабаке Ермошки.
В субботу Илья стоял со стариком
на церковной паперти, рядом с нищими, между двух дверей. Когда отворялась наружная дверь, Илью обдавало морозным воздухом с улицы, у него зябли ноги, и он тихонько топал ими по каменному
полу. Сквозь стёкла двери он видел, как огни свечей, сливаясь в красивые узоры трепетно живых точек
золота, освещали металл риз, чёрные головы людей, лики икон, красивую резьбу иконостаса.
На его фасаде Петруха повесил большую вывеску —
золотом по синему
полю было написано...
— «Не вихри, не ветры в
полях подымаются, не буйные крутят пыль черную: выезжает то сильный, могучий богатырь Добрыня Никитич
на своем коне богатырском, с одним Торопом-слугой;
на нем доспехи ратные как солнышко горят;
на серебряной цепи висит меч-кладенец в полтораста пуд; во правой руке копье булатное,
на коне сбруя красна
золота.
Да! Да! Да! Права Оня! Еще два года, и мечта всей маленькой Дуниной жизни сбудется наконец! Она увидит снова
поля, леса,
золотые нивы, бедные, покосившиеся домики-избушки, все то, что привыкла любить с детства и к чему тянется теперь, как мотылек к свету, ее изголодавшаяся за годы разлуки с родной обстановкой душа. Что-то радостно и звонко, как песня жаворонка, запело в сердечке Дуни. Она прояснившимися глазами взглянула
на Оню и радостно-радостно произнесла...
На террасу отеля, сквозь темно-зеленый полог виноградных лоз,
золотым дождем льется солнечный свет —
золотые нити, протянутые в воздухе.
На серых кафлях
пола и белых скатертях столов лежат странные узоры теней, и кажется, что, если долго смотреть
на них, — научишься читать их, как стихи, поймешь, о чем они говорят. Гроздья винограда играют
на солнце, точно жемчуг или странный мутный камень оливин, а в графине воды
на столе — голубые бриллианты.